Дети двух культур

Ганновер (ОРНИС) - «Сейчас в Германии очень модно, когда дети вырастают в двуязычной среде», - считает Евгений Кункель, студент факультета изобразительных искусств Высшей школы музыки и театра Ганновера. О том, что это такое - быть человеком двух культур одновременно, Евгений знает не понаслышке. Он родился и вырос в России, но, когда ему было пятнадцать лет, его родители решили уехать в Германию.
Телефоны: 02921-72235 (с 18.00) и 02921-62172

- Мы попали в восточную часть страны, - рассказывает Евгений. - Тогда местные жители еще мало знали о том, кто такие «русские немцы». Мне приходилось объяснять, почему я приехал, почему у меня есть право здесь находиться. Для коренных немцев все, кто приехал из России, - русские. Они не выделяют украинцев, казахов или российских немцев. А русские ассоциировались в первую очередь с военными, которых коренные жители в большом количестве видели на улицах своих городов во времена существования СССР. Мы с семьей первое время жили в общежитии для переселенцев, общение шло только на русском языке. Я учился в обычной немецкой школе, язык понимал, но разговаривать первое время было трудно. Постепенно освоился, но акцент остался. Слушаю запись собственной речи и чувствую, что говорю с акцентом. Это из-за того, что я приехал в таком возрасте, когда нельзя выучить другой язык так же хорошо, как родной. Хотя сейчас уже на немецком мне легче общаться, чем на русском. Из-за акцента и внешности меня часто принимают за поляка. Многим только через полгода после знакомства приходит в голову спросить, откуда я. Многое зависит от того, кто и как долго здесь живет. Тех, кто прожил лет 20-25, уже не отличить от немцев. А те, кто приехал лет 10-15 назад, зависли где-то между двумя культурами. Уже не русские, еще не немцы. Больше всего в этой категории переселенцев выделяются те, кто в Германии с конца 90-х. Они порой сами загоняют себя в своеобразное гетто. И не любят немцев. Порой я слышу в трамвае, как такие люди критикуют немцев за что-то. В таких ситуациях меня берет зло: «Почему тогда вы здесь, если до такой степени не нравится?!»
С тех пор, как Евгений уехал из России, он еще не разу не приезжал обратно.
- Мне хочется съездить, но все откладываю. Сначала думал: «Получу диплом - съезжу», потом решил поехать летом этого года. Если моей девушке - она местная - будет интересна Россия, я ей покажу эту страну.
В ответ на вопрос о том, приходилось ли Евгению сталкиваться с какими-нибудь стереотипами о русских, художник улыбается.
- Немцы считают, что, если я русский, то должен быть постоянно грустным и пить водку. А когда выпью, вроде как становиться веселым и танцевать на столе. Когда немцы приглашают меня на праздники, они специально покупают водку. А когда я отказываюсь выпить, удивляются. Порой у меня складывается впечатление, что у немцев со мной больше сложностей, чем у меня с ними. Ведь у них есть определенное мнение, стереотип. Они не понимают, что после тех 15 лет, которые я здесь прожил, я отличаюсь от них меньше, чем от жителей России. Я чувствую себя сейчас обычным европейцем.
Мария Янцен, студентка Ганноверского университета, только в последний момент узнала о том, что скоро её семья должна будет уехать из России.
Продолжение в номере газеты

«Любимый поднял на меня руку»

«Каждый год по меньшей мере четыре женщины в Германии погибают от руки мужа. Об этом нужно говорить, говорить, говорить!» - призывает актриса Sibel Kekilli (фото), посол женской организации Terre des Femmes. Вместе с актрисой Ниной Хочч и знаменитым «участковым» («Tatort-Komissar») Йохеном Зенфтом они запустили в Берлине компанию «Gewalt gegen Frauen ist Alltag». Расклеивая плакаты на фасадах зданий, они стараются привлечь внимание общественности к «домашнему» насилию по отношению к женщине, начиная от принуждения заниматься проституцией и заканчивая калечащей девочек процедурой обрезания.

Каждая третья женщина в в Германии подвергается в семье насилию, - утверждают эксперты. Впрочем, это всего лишь утверждение. Точных подсчетов никто не вел, поскольку жертвы насилия стараются не выносить сор из избы. Но эта семейная пара не побоялась рассказать о своей беде.
Небольшое кафе в Ганновере. У одного из столиков завтракает семья: Андреас (34 лет) и Катарина (36 лет) Шеффер с детьми – Хайди (8 лет) и Александром (4 лет). «Папа, можно еще одно яйцо?» - просит маленький Александр, ну просто кудрявый херувимчик, а рыжая пай-девочка Хайди хочет еще один стакан сока. Родители послушно выполняют желания детей. На первый взгляд, обычная счастливая семья. Но этих четырех людей объединяют жуткое прошлое – воспоминания о страхе, боли и слезах. На протяжении долгих лет Андреас Шеффер избивал свою жену на глазах у детей.
«Теперь я доверяю папе!» – шепчет Хайди. И смотрит на отца. У Андреаса, строителя, на глаза накатываются слезы. «Ту боль, что я им причинил, исправить невозможно,» - говорит он. Его лицо искажает стыд – мучительный стыд за причиненные близким людям страдания.
В тот день, придя с работы, он обнаружил пустую квартиру. Жена ушла от него (что было совершенно для него неожиданно), укрывшись с детьми в Frauenhaus - приюте для женщин, пострадавших от насилия в семье. Бегство в приют прекратило трехлетние страдания Катарины, череду неисчислимых травм – были и сломанные нос, ребра, сотрясение мозга, ушибы.
«Когда я бил, я находился в состоянии помутнения рассудка. Я ни о ком не думал, о детях тоже,» - говорит Андреас. Зачем он это делал? «Мне казалось это вполне нормальным. Бабушка стегала меня розгой. От троих старших братьев тоже доставалось. Особенно драчливым был самый старший брат. И я хотел стать точно таким же, как он - он был для меня авторитетом.»
Когда Андреас познакомился с Катариной, в 1999-м, ничего „такого“ она в нем не заметила. Он изменился, когда они поженились, пять лет назад. Катарина: «Мы расписались – и с этого момента он сделался богом и повелителем.» Нет, она сразу заметила: если что-то было не так, как сказал муж, реакция следовала агрессивная. А разногласия у них возникали постоянно – по поводу воспитания детей, по поводу того, что надо купить. И в какой-то момент выяснения отношений он ее ударил. Сначала Катарина страшно перепугалась, потом, чтобы как-то «осознать» произошедшее, решила, что это какое-то недоразумение...Но одного раза Андреасу оказалось мало. Он поднимал руку все чаще и бил все сильнее.
«Я пыталась оправдать поведение мужа. Искала причину в себе», - говорит она.
Неужели ей ни разу не пришла в голову мысль уйти от него? «Конечно, я думала об этом! Но он угрожал, что убьет меня и я боялась.» Катарина на минуту задумалась.
Продолжение в номере газеты

Кормилица семьи

В нашем 1 «в» классе Зерендинской средней школы в сентябре 1956 года из 36 учеников было 16 русских, 17 немцев, два грека и один казах. Меня, темноглазую казачку, посадили за одну парту со светловолосым мальчишкой Семкой. У него единственного из всех был настоящий бостоновый костюм: тёмно-синий, с карманами на груди и по бокам, с двойной строчкой вдоль, с такой же парой брюк. Семкина мама, тётя Амалия, была швеёй- мастерицей и обшивала всю нашу деревню. Мне же она не только платья справляла, но и научила тесто замешивать, печь креппель, а самое главное - позволяла прострачивать на своей машинке «Зингер» незамысловатые швейные поделки. Она и поведала мне свою историю.
...Семья Крегер (Kreger) до войны жила не то, чтобы зажиточно, но довольно прилично: имела крепкий дом с деревянным срубом, в хозяйстве была корова, пара хряков, с десяток свиней. Ребятишки у Крегеров рождались каждый год. Глава семьи - Андрей - был человеком хозяйственным, подстать себе и жену выбрал: Амалия была знатной швеёй, получившей в приданное машинку «Зингер», которая переходила от матери к дочери по наследству. Большого заработка она не приносила, но обшивала всю семью. Амалия умела делать на ней вышивку и выбивала украшения для кровати. Все занавески у них в доме были украшены узорчатым набивным рисунком.
Война перевернула всё вверх дном. На сборы с насиженного места дали всего сутки. На каждого члена семьи можно было взять всего по 25 кг вещей. Амалия собиралась недолго: упаковала только «Зингер», да ещё кое-что.
Муж не перечил, хотя машинка «тянула» по весу много. Натопили сала, взяли побольше простыней (они-то и спасут потом семейство), напекли хлеба и - на сборный пункт.
Попали они в старинное село Зеренда, куда дорога ведет от узловой станции «Акмолинская» в Казахстане. Привезли их, когда урожай был уже убран, картофель засыпан в погреба. В вырытой землянке устлали пол соломой и стали жить. Просились перекопать огороды у местных жителей, находили там перемёрзшие клубни, перемешивали их с отрубями и этим питались.
На новом месте столько людей умирало, что оплакивать не успевали. А когда мужчин забрали в трудармию, многие вообще отчаялись. Не избежала печальной участи и семья Крегер: Андрея увезли, как потом оказалось, приговорив на целых 10 лет. Бригадир выписал ему мешок пшеничных отходов для голодных детей, а арестовали его как бы за воровство. Через пару лет пришло извещение: умер в тюрьме.
Но не одним им пришлось горевать, вокруг одни беды! В соседней землянке умерла Эльза, подруга Амалии, оставив мужа-калеку и двоих малолетних детей. Так и сошлись они - два одиночества.
К весне начали строиться. На месте землянки поставили сруб, благо село находилось прямо в лесу, баньку соорудили. К лету дом из трёх комнат был готов. В горнице на почётном месте поставили Амалину машинку. В землянке было темно, и шить там она не могла. А тут, наскучавшись, добралась до дела.
В ход пошли привезённые простыни. Она разрезала их на платочки, красиво обшивала нитками и предлагала местным девушкам. Потом их матери потянулись к домику местной мастерицы Амалии: кому-то надо было сшить платье, кому-то юбку. Из сундуков доставались довоенные отрезы, шли в ход и постельные принадлежности. Люди платили продуктами: картошкой, яйцами, крупой. Так и выжили, благодаря машинке.
В 1949 году родился мой ровесник, Семён. 10 лет мы просидели с ним за одной партой, потом два десятка лет дружили, гуляли на свадьбах, крестили детей. Каждый жил своей жизнью, но у обоих было общее детство, сделавшае нас друзьями.
Семён женился на Валентине, уроженке деревни Мариенфельд Омской области. Вместе они и уехали в Германию...
И вот прошло 12 лет, пока в моём доме не раздался телефонный звонок от моего бывшего одноклассника. Семён звонил из Германии: „Собираюсь в родные края. Можно заехать к тебе?“
...На перроне стояла знакомая фигура: усы с бородкой, белые брюки и яркий галстук. «Знаешь, зачем я приехал? - спросил он за столом, который собран был по случаю прибытия. - За машинкой!»
Оказывается, мой друг решил вернуть «Зингер» в семью, чтобы она по-прежнему шла по наследной линии - от матери к дочери.
И что же? В нашей, казалось бы, новой стране, всё осталось по-прежнему: чтобы вывести за ее пределы старую швейную машинку, которую по счастливой случайности новые хозяева дома не сдали на пункт металлолома, надо было пройти сто кругов чиновничьих препон: понадобились справки, что Семён - сын своей матери, что машинка привезена из Саратовской области, что она не представляет ценности для государства, что её невозможно разобрать (привлекали специалистов местного быткомбината), что хозяева дома не претендуют на собственность. В общем, этих «что» было столько, что можно и не считать. «Евро» только так и утекали из кармана Семёна со скоростью ветра: 50 за справку, 50 за удостоверение, 50 за свидетельские показания, 100 - за экспертизу.
Завтра Семёну в дорогу. На самолёт - нельзя. Поездом - неудобно. Остался автобус, который несколько дней по ухабам будет трясти машинку тёти Мали на её историческую родину, чтобы занять место в доме её дочери Эльвиры. Шить на ней уже невозможно, но её присутствие будет напоминать о тёплых маминых руках и о мытарствах, что пришлись на её долю.
Любовь Фомич
Кокшетау.