“Ты уж следи за мной!“

 

- Алло! Добрый день. Могу ли я поговорить с фрау Крайс?

На другом конце трубки долгое молчание, затем осторожный женский голос:

- А что вы от неё хотите?

Что я хочу от моей старенькой тёти? От человека, который близок мне не только из-за родства: я её никогда не знала, но много слышала от мамы, которая в детстве была её любимой кузиной. Они росли вместе, а в войну их пути разошлись: маму судьба послала в Сибирь, а тётю - В Германию, где она вышла замуж и вырастила двоих дочерей. Когда в 90-м году и мы перебрались сюда, мамы уже не было в живых. Но надо же так случиться, что мы попали как раз в тот город, где жила тётя Дина. Об этом я узнала гораздо позже и сразу же позвонила ей. Она обрадовалась, пригласила в гости. В ту первую нашу встречу мы прохохотали весь день. Удивительное чудо: видишь человека впервые, но он тебе так близок, будто был рядом всю жизнь.

Моя славная тётя Дина! Тогда ей было уже под семьдесят, но она была в самом расцвете сил: спортивная, туфельки на тонком каблучке, блестящие волосы и сияющие глаза - распахнутые, и так похожие на мамины...

Мы встречались часто - нам хорошо было вместе. „Жаль, что ты поздно приехала, - говорила мне она, - мы бы с тобой такие дела закрутили!“

Раньше у неё был свой отель, где она вертелась день и ночь как белка в колесе, чтобы сколотить какое-то состояние для детей. И сколотила, а потом ещё прикупила пару домов, землю, что-то получила от мужниной родни в наследство и теперь была состоятельной дамой в городе. Дочки отказались вести отель дальше - слишком хлопотное дело - и тёте пришлось продать его. „Ничего, - успокаивала она себя, - главное, что я за свою старость спокойна и могу умереть в родных стенах“.,

Моя тётя к жизни относилась легко, единственное, чего она боялась - это оказаться в доме престарелых.

- Там такая скукотища! Там люди самым важным считают обеды и ужины, - делилась со мной тётя. - Представляешь, старушки нервничают, когда к ним во время еды приходит посетитель, - даже если прождали его целый год! - И смеялась дурашливо: ты уж следи, чтобы я до такого не дошла, вовремя встряхни меня.

...Из-за работы мне пришлось переехать в другой город - за триста километров от тёти Дины. Звонили мы друг другу часто, но виделись редко. „Посмотри, пожалуйста, в окно. Не новолуние ли у нас на небе? Что-то я себя чувствую не на своём месте, - будила она меня порой среди ночи телефонным звонком“...

Сонная, я подходила к окну и ... напротив дома видела свою хохочущую тётю с мобильным телефоном в руке: „Открывай, гости приехали!“

Она любила сюрпризы...

Любила... Почему я говорю о ней в прошедшем времени, ведь ничего не случилось, она и сегодня жива. Да, жива, но моя ли это тётя?!

...Как-то я целый месяц не могла застать её по телефону, а когда дозвонилась, она постаралась быстро закончить разговор: „Усадьбу продаю, уезжаю жить к дочери - правнуку нужна нянька. Позвоню тебе оттуда“.

И пропала надолго. Дочерей я почти не знала, больше - по рассказам тёти Дины, которая всегда благодарила Бога за то, что послал ей таких добрых и внимательных детей.

Прошло полгода, пока тётя снова вспомнила обо мне. По телефону она звучала подавленно. „Ты не болеешь?“ - спросила я её. „Да нет... Просто зуб разболелся“. „Так сходи к врачу“. Она усмехнулась: „Врач денег стоит...“

Странно. Насколько я её знаю, она никогда не стала бы терпеть зубную боль из-за денег.

Потом по родне прошёл слух, что её дочери ссорятся из-за денег, и что из-за этого они вынудили мать продать свой дом. Но я слухам не верила: тётя Дина не позволит командовать собой, она просто поехала понянчить правнука, а люди распускают сплетни...

- Алло! Что вы хотите от моей матери? - вернул меня из воспоминаний женский голос на другом конце провода.

- Просто хочу узнать, как у вашей мамы дела.

- А что с ней может случиться? Она себя прекрасно чувствует в доме престарелых!

Теперь замолчала я...

Женщина положила трубку.

...Ехала я к тёте по новому адресу по темноте, по дождю и туману, которые сгустились на моём пути, будто невысказанная боль. Ехала, застыв за рулём от великого недоумения: „Как же так случилось? И за что???“

Спутанные дороги, слепящие фары, мокрое фойе приёмной комнаты в доме престарелых, столовая с застывшими над тарелками старческими лицами - бесцветными, одинаково отрешёнными.

- Тётя Дина! Милая моя тётя, я так рада тебя видеть!

Она медленно повернула голову в мою сторону и также медленно произнесла, едва шевеля губами:

- Не ви-дишь, я у-жи-на-ю. Я страшно не люблю, когда мне мешают во время еды...

Valentina Kerner

Уволили за “национализм”

Трудными были эти года и вместе с тем - радостными. В конце 50-х снова стали выходить в свет немецкие газеты - впервые после ликвидации национальных образований, закрытия немецких школ и разгона нашей прессы в зловещем 1938 году. Трудно приходилось тем, кто думал и писал в те годы по-немецки. Тем не менее, российско-немецкое творчество развивалось - литературное, музыкальное. Это и период духовных поисков, надежд, которым, по большому счёту, не суждено было осуществиться. Но тогда мы ещё об этом не знали.

В 1908 году предки Ивана Шелленберга переселились в Сибирь из причерноморских колоний, основали село Грюнфельд в Кулундинской степи. Он родился в многодетной крестьянской семье в феврале 1920 года, а в 1927 году в степи был организован немецкий национальный район. После окончания семилетки, школы крестьянской молодёжи, Иван поехал в Энгельс, тогдашнюю столицу Республики немцев Поволжья. Было у него одно горячее желание - учиться! Однако жить было трудно, голодно, пришлось вернуться назад, в Славгород.

Он рано остался круглым сиротой, жил с мачехой. В 1937 году закончил немецкий педагогический техникум и стал учительствовать в селе Подсосново. Репрессии коснулись и молодого учителя. Когда был арестован директор педагогического техникума в Славгороде Эмиль Грос, когда бросили в сталинские застенки многих учителей, сняли с работы и Ивана - «за притупление классовой бдительности и связь с врагами народа».

Вернулся Иван в родной колхоз, но написал письмо в газету «Правда», рассказав о своём незаконном увольнении. В это время как раз шла компания «борьбы с перегибами», и молодого учителя на удивление быстро восстановили на работе. Впрочем, вскоре, в 1938 году, были ликвидированы все национальные школы, а потом грянула война, пришлось пережить ужасы трудармии - волжские, сибирские, уральские лагеря. С 2001 года И.Шелленберг живёт в Германии, вместе с детьми, внуками и правнуком. Он вспоминает:

„Семь лет я провёл в трудовой армии. В конце 1948 года вышел зловещий указ о «вечном поселении». Нам всем, российским немцам, которые работали на строительстве, приказали собрать вещи и ехать туда, куда мы были сосланы в начале войны, т.е. в Сибирь. Так я вернулся в Алтайский край.

Сначала преподавал немецкий язык в вечерней школе, работал на заводе нормировщиком. После смерти Сталина, в короткий период хрущёвской оттепели, появились в СССР первые газеты на немецком языке - впервые после кровавого 38-го. В Барнауле стала выходить в свет газета „Arbeit“ - для немцев, кроме работы, в то время ничего больше не придумали. Потом в Москве появилась газета „Neues Leben“, а в Славгороде - районная „Rote Fahne“. Я стал сотрудничать с этими газетами как корреспондент, был принят на работу в редакцию „Rote Fahne“, а с 1960 года стал её главным редактором.

Редакция у нас была - десять человек, работали такие известные писатели-волжане, как Фридрих Больгер, Вальдемар Шпаар, Андреас Крамер, Петер Классен, Эдмунд Гюнтер, Вальдемар Герт. Мы старались делать газету интересной и привлекательной. А главная моя цель была - создать условия для сохранения нашего этноса и языка в СССР. Мне хотелось, чтобы в школах снова преподавали наш родной язык, чтобы в клубах пели немецкие народные песни, чтобы развивалась наша литература. В Алтайском крае жило тогда около 200 тысяч российских немцев. И тем не менее, издавать газету на немецком языке в то время было очень тяжело.

В 1964 году в нашей редакции „Rote Fahne“ горячо обсуждали вопрос восстановления Немецкой национальной автономии. Мы собирали письма, подписи, и вся эта история дошла до КГБ. Обвинили мою газету - мол, рассадник национализма, пишет газета не «советским тоном», не то, что надо. Нас постоянно обвиняли в национализме, меня вызывали в крайком компартии, в КГБ, прорабатывали. Люди удивлялись, как мы всё это выдерживали!

Уже позже я добился однажды приёма у первого секретаря крайкома компартии, члена тогдашнего ЦК КПСС Александра Георгиева. Он меня принял, пригласил сесть. «Ну что, какие вопросы?» - спрашивает. Меня интересовали вопросы открытия наших национальных школ, просветительско-культурной работы на родном языке. Он встал из-за стола и резко сказал: «Этого хотите вы лично! Советский народ этого не хочет!» И всё - разговор был окончен. Вот такое было отношение к нашему народу.

Восемнадцать лет проработал я в „Rote Fahne“ и в 1975 году был уволен «за национализм». Снова стал я безработным. Было больно, пришлось даже инфаркт пережить. Снова пытался добиться справедливости, как уже однажды было. Долгая это история... Скажу только, что потом я десять лет работал редактором немецкого радиовещания - раз в неделю по полчаса Барнаул вещал по-немецки. До меня там трудился русский человек, который плохо знал язык. Я получал много читательских писем, старался готовить интересные радиопрограммы. На этом посту я получил медаль «За трудовую доблесть». Помогал издавать книги нашим писателям. Когда в годы перестройки в Барнауле открылся Центр немецкой культуры, трудился там переводчиком, референтом, консультантом.

А „Rote Fahne“ выходит на Алтае до сих пор, теперь это еженедельник „Fuer dich“. Кстати, в Германию я переезжать не хотел. Но видел ведь, что все наши попытки, заботы о создании национальных школ, о сохранении культуры и языка, обречены на провал, мы не можем преодолеть российского режима. Народ ассимилируется, тем более, что почти все немцы уехали оттуда. Немецкий район существует, но он состоит в основном из русского населения.“

Беседовала Татьяна Головина

Жизнь в Чако со школьных лет до пенсии

Немецкие колонии в Парагвае
достигли процветания, потому что
их население знает, что такое
ответственность
и упорный труд

 

Когда первые меннониты  обосновывались в Чако, они на себе испытали суровые условия  „зеленого ада“, как называли эту поросшую кустарником и лесом местность. С тех пор многое изменилось. Но было бы ошибкой назвать ее теперь „зеленым раем“. Местный скотовод Эрвин Классен прямо говорит:

- Если люди интересуются условиями жизни в Парагвае, думают о том, чтобы сюда переехать, то не следует рисовать им  все в розовых красках. Надо показывать Парагвай, как есть. Особенно Чако. Здесь можно делать прекрасные вещи, но это одно из последних в такой степени неразвитых мест в мире.

Преимущество: в Парагвае предприниматели в сельском хозяйстве - будь то полеводство, молочное или мясное скотоводство и другие отрасли - не платят налогов. На землю есть налог, но он незначительный. Например, здесь, на западе Чако, за десять тысяч гектаров надо платить государству (в пересчете) около 200 Euro в год. При продаже скота взимается налог - меньше одного Euro на голову.

В колонии Менно бауер в среднем владеет 50-70 гектарами земли. В Фернхайме - 250-300 гектарами, в Нойланде хозяйства еще больше. Хозяин молочной фермы, которая продает в день от 700 до 900 литров молока, получает  10-15 тысяч Euro  чистого дохода в год. К тому же он имеет мясо и молоко,  овощи и фрукты со своей земли. Кстати, во всем мире трудно найти местности, где так же хорошо вызревают фрукты. Заработанные деньги он тратит на новый автомобиль или путешествует.

В немецких колониях школы, больницы и другие социальные учреждения, дороги  строят и содержат за счет собственных средств, и они собираются в виде налогов с жителей колоний. Скотоводы платят 7,5% от своей выручки, рабочий уплачивает подоходный налог от своего заработка.

Но тот, кто переезжает, например, в колонию Менно с семьей извне, и его принимают, что, впрочем, происходит довольно редко, и он начинает работать - тот платит своего рода вступительный взнос, это около трех-четырех тысяч Euro. Потом далее - налог в зависимосит от заработка, где-то около 16-18%.

Иногда люди покупают землю за пределами колонии и производят на ней продукцию. С нее они не платят налогов, потому что хозяйство не входит в колонию. Однако посещение школы и больницы, принадлежащих колонии, стоит денег. Учеба ребенка в школе в колонии Менно, например, стоит 1200-1400 Euro в год - это для тех, кто не является членом колонии. Сами колонисты платят свои налоги, и кроме того "школьные деньги", но это немного. В Парагвае есть хорошие больничные страховки, которые стоят около 50 Euro в месяц. И в Чако можно купить больничные страховки, которые стоят около 40 Euro в месяц - но только колония Neuland продает их и нечленам колонии.

Дети меннонитов заканчивают как минимум девять классов. По меньшей мере половина учится дальше. Многие продолжают свое образование в Германии, в том числе и в вузах, где здешний абитур признается. Дети  индейцев учатся в школах миссий, где работают учителями - и индейцы, и меннониты.

Идеальных систем нет. Тот, кто платит большие налоги, опосредовано платит больше других за учебу своих детей, это вызывает недовольство состоятельных колонистов, тем более, что колония диктует им свою волю во многих вопросах. Раздражает некоторых и то, что раздут управленческий аппарат колонии: здесь говорят, что на каждого бауера приходится один служащий. Затраты на управление очень велики. И демократия имеет свою обратную сторону: право голоса дает  всем право решать вопросы, например, переработки молока - и  учителям, и производителям мясной продукции.

Рядом с немцами-колонистами живет и коренное население. До прихода меннонитов в 20-е годы по оценкам исследователей в Чако обитало около 200 индейцев, выжить людям здесь было почти невозможно. С приходом меннонитов индейцы из Аргентины, Бразилии, Восточного Парагвая  стали стекаться сюда, потому что здесь появилась работа, система социального обеспечения. Теперь их тут живет  вдвое больше, чем меннонитов во всех трех колониях Чако. Есть такие, которые имеют постоянную работу, например на молочном комбинате в Лома Плата, и есть такие, которые промышляют случайными заработками.

Парагвайский закон предписывает минимальную зарплату -  около 120 Euro в месяц. В действительности в Чако индейцам даже столько не всегда платят, потому что учитываются и другие материальные блага: например, работник живет на земле работодателя и получает из его хозяйства продукты. Принято платить 13 зарплат в году. Если работник уходит, отработав полгода, ему причитается дополнительно пол зарплаты. Ингода работодатели не соблюдают этого, и бывают конфликты. Эрвин Классен рассказывает:

- У меня постоянно заняты индейцы, они хорошие люди и добросовестные работники. Правда, несколько другие, чем мы. Эти люди не работают с мыслью о завтрашнем дне. Им намного важнее размера оплаты то, чтобы работодатель обращался с ними по-доброму.

Часто бывает так, что после нескольких месяцев работы в доме работника все сыты, и его мотивация падает. Эрвин Классен говорит, что пытается убедить своих лучших работников:  ты вник в дело, зарабатываешь лучше других - держись за свое место, не бросай его, это же благо для твоей семьи.

- Но я знаю: они ведут нелегкую внутреннюю борьбу, - говорит скотовод. - Культура индейцев так сильно отличается от нашей, что нам ее трудно понять. Индейцы не создают капитала. Если один накопит денег и со своими соплеменниками не истратит их, он станет отверженным в своем клане. Немало таких, которые трудятся так же хорошо, как и меннониты, но денег они не копят. Деньги, которые они получают, расходует все сообщество, живущее в миссии. Потому-то многие и не стремятся чем-то заняться.

В Чако меннониты купили для индейцев почти столько же земли, сколько для себя самих. И это лучшая земля здесь. Меннониты учат индейцев хозяйствовать, сеять и убирать урожай, создавать кооперативные формы организации производства. Если бы этого не было, давно возникли бы социальные проблемы. Колонисты уже полвека назад поняли: если коренные жители будут жить в нищете, социального мира не сохранить. И потому они стали помогать и индейцам, и латинопарагвайцам улучшать условия жизни.

У колоний в Чако есть представительства в столице -  Асунсьоне, которые осуществляют сбыт продукции кооперативов. Например, молочная продукция из Менно составляет до 300 тысяч литров в день, у колонии есть новейший мясокомбинат в Чако, а также еще один в Асунсьоне. Мясо тоже надо продать, а производители должны получить свои деньги. Об этом и заботятся представительства. И если, например, колонисту  нужна какая-нибудь запчасть к автомобилю или трактору, но в Чако ее купить невозможно, он обращается в кооператив. Оттуда дают заказ в Асунсьон, и запчасть высылают оттуда. Все это функционирует отлично.

Многие мелкие землевладельцы, имеющие по 100-150 гектаров земли, работают в колонии - это рабочие, ветеринары, врачи, учителя, - а на выходные дни уезжают в свое хозяйство. Здесь не приходится рассчитывать на пенсию, поэтому люди заботятся о своей старости, приобретая и обустраивая земельные участки. Это, так сказать, их пенсия. Тут их небольшие капиталы вложены самым надежным образом. И потому они живут хорошо обеспеченными не только во время активной трудовой деятельности, но и в старости.

Georg Loewen